ЦЕРКОВНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Информационный Сайт Херсонского Священника
Пятница, 29 мая 2020 21:01

Несторианство: не «Богородица», а «Христородица» Расколы и ереси. Проект Сергея Ходнева

Утихли арианские распри, союз с империей стал уже незыблем и привычен, язычество окончательно сокрушено, и древний алтарь Победы навсегда вынесен из зала римского сената. В V столетие, которое видело гибель ветхого Рима, Церковь, кажется, вошла беспрецедентно могущественной, динамичной и влиятельной. Но вот что удивительно: в предшествующие 300 лет ереси и расколы или не приобретали всерьез глобального масштаба, или естественным образом теряли остроту за умеренный срок. А вот споры, поднявшиеся в этом столетии, мало того что растянулись на добрые три века — их и не удалось нейтрализовать окончательно, и под знаменами новых ересей от церковного, политического и культурного взаимообщения с империей откалывались целые народы, столетиями входившие в ее орбиту. Первой из этих ересей оказалось несторианство, вроде бы никакой катастрофы не сулившее

справка

Несториане — последователи сирийца Нестория (ок. 386 — ок. 451), константинопольского патриарха в 428–431 годах. Полемические крайности, свойственные учению Нестория о соединении божественной и человеческой природ во Христе, привели к осуждению несторианства на III Вселенском соборе (431). Однако несторианство распространилось за пределами Восточной Римской империи — на Ближнем и Дальнем Востоке, а также в Центральной Азии. Многочисленные христианские общины сирийской традиции, восходящей к Несторию, непрерывным образом существуют и до сих пор — чего с предшествовавшими несторианству еретическими учениями не случалось.

V век принес Церкви новые споры — христологические: если раньше пререкались о Троице, то теперь логическим образом пришел черед выяснить, каким же именно образом Бог-Сын пребывал в человеке Иисусе. Предмет был заведомо труден, потому что нащупать богословски приемлемый «метод» соединения божественной бесконечности и человеческой ограниченности — задача для школьных приемов классической философии почти неподъемная. Но еще труднее становилось оттого, что за спорами вставали старые-престарые противоречия между разными школами и разными центрами власти.

Архиепископ Антиохии неспроста до сих пор носит титул «патриарха всего Востока», а архиепископ Александрийский — и того пуще — «тринадцатого апостола» и «судии Вселенной». Обе эллинистические столицы — важные центры апостольской проповеди, обе сыграли огромную роль в распространении и оформлении первоначального христианства, а потому обе соответствующие кафедры издревле претендовали на первенствующее место в восточной части империи. За морем был еще Рим, который, правда, на практике не всегда пристально следил за церковными делами Востока (да и вообще относился к спорам о греческих словах осторожно), и все же к римским первосвященникам обе столицы при случае апеллировали, прибавляя красочные ручательства в том, что они всемерно уважают и чтят «первенствующий престол».

Но на II Вселенском соборе 381 года под влиянием светской власти было принято решение, которое это кое-как державшееся равновесие нарушило. Раз уж император пребывает не в старом Риме, а в «Новом Риме», Константинополе, то и церковный центр империи должен быть там же. Римским папам оставили их первенство, но следующим номером в этом реестре почета следовал архиепископ Константинополя. Мера эта мало понравилась в Риме (и из тогдашней досады со временем выросло много чего неприятного — вплоть до православно-католического разрыва), но иерархи Александрии и Антиохии тоже были недовольны: с какой это стати мелкий провинциальный епископ, не осененный славой апостолов, превратился во владыку церковного Востока?

Однако помимо конфликта амбиций был еще и конфликт великих интеллектуальных школ. Александрийские богословы тяготели к Платону и неоплатонизму, антиохийские — к Аристотелю и перипатетикам; это от сирийцев арабы получили те трактаты Стагирита, которые, попав на Запад после крестовых походов, произвели переворот в европейской философии. В Александрии толковали Писание на возвышенно-аллегорический лад, и выходило, например, что даже какое-нибудь скучное перечисление из Ветхого Завета — «верблюдов четыреста тридцать пять, коней семь тысяч тридцать шесть, лошаков двести сорок пять» и так далее — зашифрованная нравоучительная поэма об аскезе, разуме, душевных и плотских движениях и добродетели. В Антиохии держались буквы, филологически и исторически осмысленного «уртекста». Словом, тут почти юнгианская оппозиция интеллектуальных и психологических типов, и, естественно, два этих подхода должны были проявить себя совершенно по-разному, когда дело дошло до дискуссии о божественной и человеческой природах во Христе.

цитата

«Мне кажется, Несторий не подражал ни Павлу Самосатскому, ни Фотину, да и не называл Господа совершенно простым человеком. Он боялся, как призрака, одного названия Богородицы, и это с ним случилось от крайней необразованности»

(Сократ Схоластик, «Церковная история», VII, 32)

Взрыв случился, когда в 428 году император Феодосий II пригласил на константинопольскую кафедру популярного антиохийского проповедника по имени Несторий. Тот совершенно себя не мыслил открывателем какого-то нового учения — напротив, держась привычных для своей школы мыслей, считал себя строгим поборником никейской веры и с самого начала взялся за крутые меры. Он уже в интронизационной своей речи взывал к императору: «Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо… Раздави со мной еретиков, и я раздавлю с тобой персов». По всей видимости, в житейском смысле Несторий был не из самых приятных персон, и Лютер, пожалуй, что-то угадал, когда тысячу с гаком лет спустя в своем неподражаемом стиле писал о нем: «Став столь важным епископом, патриархом, он возомнил, что теперь его должны считать самым ученым человеком на свете... Раз он такой красноречивый и с таким приятным голосом, он будет сам себе доктор и магистр, и что он скажет, то и будет правильно». Популярности новому патриарху не прибавило то, что в ходе поднятых им репрессий против ариан огонь от подожженного арианского храма спалил целый квартал Константинополя,— но и без того проповеди Нестория у многих начали вызывать смущение.

Несторий учил, что Христос есть совершенный Бог и совершенный человек, и это было совершенно нормально. Сложность была в том, что, отстаивая полноту исторического и телесного бытия человека-Христа, он при этом находил довольно угловатые ответы на вопрос о том, как это земное бытие сочеталось с бытием предвечного Бога. Получалось, что евангельский Христос — не столько всецелая личность, сколько условный объект, в котором на самом деле сразу два совершенно изолированных друг от друга субъекта, две несообщающихся природы: Бог и человек. Между ними только внешнее единство, относительное «единство благоволения», «единство по достоинству».

Это еще может показаться едва уловимыми тонкостями, но были и аспекты, где богословие Нестория выглядело оскорблением массового благочестия. Он старался внимательно следить за тем, какие суждения приложимы к какой из природ, и получалось вот что. Нельзя сказать, что Христос-человек проявлял всеведение или всемогущество, потому что они присущи только Богу. Но нельзя говорить также, что Бог жаждал, страдал, умер на кресте — или родился в вертепе. А значит, и Марию нельзя называть Богородицей — она родила только человека, подобно тому, как и обычная мать рождает только тело, наделенное душой свыше. (На что противники Нестория не без резона возражали, что обычная мать все ж таки зовется матерью своего сына как полноценной личности с телом и душой, а не только матерью его тела.)

А почитание Богоматери меж тем уже заведомо было важной данностью церковной жизни. Не то чтобы Несторий его отрицал формально, но именно такой пропагандистский вывод сделали его оппоненты — из которых самым главным и отчаянным был очередной патриарх Александрии, св. Кирилл. Лелея все давние и свежие обиды своей кафедры, он искусно развязал против Нестория кампанию общеимперского масштаба; льстивой почтительностью склонил на свою сторону римского папу Целестина, щедрыми «благословениями» (или, говоря вульгарно, взятками) — чиновников императорского двора, наперебой ввязывавшихся и в государственные, и в церковные дела при слабом Феодосии II.

В конце концов против Нестория был созван в 431 году собор, вошедший в церковную историю как III Вселенский. С одной стороны, антинесторианский расчет был налицо: собор решили провести в Эфесе, городе, где когда-то почитали деву-Артемиду, а в менее давнее время — Деву Марию, жившую-де там в доме апостола Иоанна Богослова. С другой — организация была совсем, совсем не та, что в Никее при Константине Великом. Специально или нет, но заседать начали, не дожидаясь большой делегации из Антиохии; осудили Нестория заочно, даже не потрудившись сколько-нибудь подробно прописать в соборных определениях, какое именно лжеучение ему инкриминируется. Прибыли антиохийцы, возмутились случившимся, образовали свой собственный «соборик» (conciliabulum) и по всей форме низложили Кирилла Александрийского. Только после этого до Эфеса наконец добрались папские легаты из Рима, подтвердившие анафематствование Нестория — которое сирийцы наотрез отказались признавать, и в результате между Антиохийской и Александрийской церковью впервые в истории возник открытый раскол, который удалось погасить только два года спустя, когда обе стороны были вынуждены подписать компромиссное «согласительное исповедание» (подразумевавшее осуждение Нестория).

«— Хитрость, все хитрость! — восклицал Иосиф.— У твоей матери этой хитрости хватало, и она знала, кого можно надуть! Знала, что я самый доверчивый и самый большой дурак во всем Назарете!

Словно отпечатывая каждый свой шаг, он все ходил и ходил вокруг стола, когда-то сделанного им самим, и со стонами потрясал слабыми кулаками. Спокойно, пытаясь склонить его к доверию, Мария сказала:

— То, что случилось с моей родственницей, правда. Ты можешь поехать туда и увидеть все своими глазами.

— Не сомневаюсь, что правда,— выкрикнул Иосиф,— но я говорю не об этом. Я говорю о твоем лукавстве… Рассказываешь мне о втором чуде в твоем семействе, чтобы скрыть свое… свое… свое…»

(Энтони Бёрджесс, «Человек из Назарета»)

В общем, понятно, отчего даже вполне ортодоксально настроенные историки называли Эфесский собор «самым неблагообразным, смутным, неудачным и формально просто не состоявшимся». И тем не менее благочестивое церковное чувство прописало его в своем иконообразном видении истории как великую и эпохальную победу правоверия; именно в честь этой победы, например, в Риме была возведена в передышке между апокалиптическими нашествиями вестготов и вандалов грандиозная базилика Санта-Мария-Маджоре (438). А строгий ересеборец Несторий, у которого неудачной терминологии было больше, нежели фатальной догматической порчи, спустя столетия воспринимался злокозненным ересиархом par excellence.

Но собственная судьба несторианства — она еще причудливее. Сотни тысяч сирийцев, чтивших своего соплеменника Нестория и недовольных компромиссом 433 года, бежали за Евфрат, в сасанидскую Персию, и там, соединившись с местными христианскими общинами, образовали к концу V века собственную церковь во главе с католикосом-патриархом. Дальше — больше: именно в несторианской форме христианство активно распространяется по Шелковому пути, достигая Китая, Индии, Цейлона (а возможно, и Японии); несториане процветают в Средней Азии, миссионерствуют на Кавказе, борются, хотя и не очень успешно, с натиском юного ислама, обращают в свою веру тюркские и монгольские кочевые племена. В XII веке адепты несторианства обнаруживаются даже среди потомков Чингисхана — именно тогда возникает так чаровавшая европейцев легенда о «пресвитере Иоанне», христианском правителе, царствующем где-то в далекой Азии. Но к исходу Средних веков все это величие миновало, и постепенно остался от него один осколок — Ассирийская церковь Востока с центром в Ираке, которая жива до сих пор.

Если же вернуться в Средиземноморье V века — несложная победа над несторианством тогда, как видно, не совсем удовлетворяла и самих победителей. В споре о двух природах во Христе еще не были произнесены самые решительные слова, все эти разговоры о природах и сущностях еще не дошли до необходимого понимания тяжеловатых для позднеантичного философского аппарата вещей — единство личности, единство сознания, единство самосознания. В сущности, страх перед несторианством, едва ли адекватный фактической сути Несториева учения, был страхом перед рациональным, посюсторонним, неуловимо позитивистским подходом к истинам веры. И страх этот поселился в восточном христианстве на долгие века. Именно под его влиянием в качестве непосредственной реакции на несторианские споры возникло монофизитство, ставшее для исторического христианства одним из самых тяжелых, самых опасных и самых неизбывных соблазнов.

Источник

Прочитано 79 раз

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.

Новости Херсонщины

Что пишут в соцсетях

  • ТК Лабарум. Группа профанарских «теологов» начала атаку на Грузинскую Православную Церковь
    Еще накануне Рождества Христова группа из 15 выпускников семинарий опубликовала критическое письмо под названием «Рождественское послание грузинских теологов». По словам «теологов», они «чувствуют себя обязанными озаботиться ситуацией» в Грузинской Православной Церкви (ГПЦ) и «дать оценку…
  • Фанар: Когда сам себе суд, без суда и следствия - ТК Лабарум
    Когда фанариоты и их сторонники говорят о каноническом обосновании привилегий Константинопольского престола, то чаще всего ссылаются на 9 и 17 правила IV Вселенского Собора. Из этих правил, по их мнению, следует функция Константинопольского Патриархата, как…
  • Киев между автокефалией и экзархатом - ТК Лабарум
    Сценарий, о котором говорит митрополит Бориспольский и Броварской Антоний возможен. Речь о том, что Фанар со временем заместит своим экзархатом раскольничью СцУ. Исключать этого, конечно же, нельзя. Более того, можно с уверенностью сказать, что у…